ПАРТИЗАН МАКСИМ (ВОСПОМИНАНИЯ БЫВШЕГО ОРГАНИЗАТОРА И НАЧАЛЬНИКА СВЯЗИ И РАЗВЕДКИ ПРИ ШТАБЕ ПАРТИЗАН ПРИХАНКАЙСКОГО РАЙОНА ПРИМОРСКОГО КРАЯ ИВАНА ГАВРИЛОВИЧА ГАНЕНКО)

Архив
Караман В.Н.
Партизан Максим (Воспоминания бывшего организатора и начальника связи и разведки при штабе партизан Приханкайского района Приморского края Ивана Гавриловича Ганенко)
Воспоминания участников Гражданской войны 1918-1922 годов в России публиковались практически с момента её начала. На сегодняшний день вышло столько изданий с мемуарами этого периода, что современного читателя трудно удивить чем-либо новым. Однако воспоминания бывшего организатора и начальника связи и разведки при штабе партизан Приханкайского района Приморского края Ивана Гавриловича Ганенко не просто ещё один взгляд одного из участников Гражданской войны. В этих воспоминаниях (кроме описания «вагонов смерти») открывается одна малоизвестная и малоизученная сторона Гражданской войны. А именно - участие священнослужителей на стороне красных партизан. Причём речь идёт не о священниках, которые просто приняли советскую власть, а о тех, которые, не снимая сана, являлись активными её установителями, будучи партизанскими разведчиками и связными. В данном случае мы имеем дело не с обычным конформизмом служителей культа. Сотрудничество религиозных деятелей с любыми властями - вещь достаточно известная и изученная, и русское православие далеко не исключение. В воспоминаниях И.Г. Ганенко говорится именно об активных и убеждённых сторонниках советской власти. Тут вполне будет правомерен отчасти парадоксальный термин: «попы - красные партизаны Гражданской войны». Участие священников в Великой Отечественной войне, хотя и не всесторонне, но всё же достаточно описано. Что касается периода Гражданской войны, то перед исследователями фактически открытое поле деятельности. Данная публикация отчасти восполняет этот пробел в наших знаниях о Гражданской войне.
Текст печатается без сокращений (кроме сокращений автора) в авторской орфографии. Устранены только явные опечатки и восстановлена буква ё.
Воспоминания Ивана Гавриловича Ганенко (ПГОМ. НВ 3118-5а) поступили в музей имени В.К. Арсеньева в 1970 году. Фотография (ПГОМ. МПК 3633-7) в 1957 г. от И.Г. Ганенко.
Партизан Максим (В вагонах смерти)
По Черниговскому району Приморской области ходили тревожные и невероятные слухи. Какой то мужчина ночью появлялся в домах священнослужителей: попов, дьяконов и душил их иногда вместе с семьей.
В одну из таких ночей, была вырезана вся семья Черниговского благочинного.
Говорили, что этим делом занимается какой-то партизан одиночка, привезенный с Ижевских заводов в эшелоне смерти. Что он громаднейшего роста, что имеет невероятную силу, что он может ударом кулака убить не только человека, но и лошадь. Что он охотится не только на попов, но и на белых офицеров и японцев. Ходит этот мужчина совершенно один. Как то раз днем он пришел на станцию Мучную, расположенную рядом с селом Черниговка и увидел двух ходивших по перрону вокзала офицеров, взял их обоими руками каждого за шею, стукнул друг друга лбами так, что оба упали на землю без сознания.
Японское командование объявило большую премию тому, кто укажет где скрывается большой «бурсука» (большевик).
А неизвестный незнакомец внезапно появлялся на станциях, полустанциях, уносил белых офицеров. Он был неуловим. Никто не знал фамилии этого богатыря. Себя он называл «Максимом Горьким». Все удивлялись почему же он назвал себя именем Великого русского писателя. Трудно дать этому объяснение. Ведь называла же в те годы вся страна вплоть до 1930 г. все пассажирские поезда с теплушками тоже «Максимом Горьким». Это объясняется не тем, что наш народ не любил Горького, а наоборот он очень его любил. Максим Горький в то время был самым популярным в народе писателем.
История эта такова. Сперва эти тихоходные поезда назвали солдаты «Максимкой». Затем прибавили слово «Горький» потому, что в этих теплушках ездили очень медленно «как на волах». Действительно всякая поездка по железной дороге в этих теплушках была «горькой». Вот и получили эти поезда название «Максим Горький». Об этом знал и писатель Максим Горький. Не раз об этом в то время писалось в газетах. В конце концов и это не подействовало. Эти поезда по-прежнему назывались «Максимом Горьким» до тех пор, пока они небыли ликвидированы. О них уже теперь никто не помнит. Теперь даже нет тех старинных классных вагонов, в которых ездили «чистые» пассажиры первого и второго класса. Так изменилась жизнь нашего времени.
Что же заставило этого неизвестного силача назвать себя «Максимом Горьким» осталось для нас неизвестным, так неизвестным осталась нам его фамилия, звали его действительно Максимом.
В то время ходило не мало слухов о том, что это действительно сам писатель «Максим Горький» борется с теми, кто поддерживает
власть белых и японских интервентов. Затем узнали, что этот герой погиб, где-то под Спасском и больше о нем ничего не было слышно.
После этих событий с Максимом, прошло несколько больше года. Как-то в марте м-це 1921 г. штаб Приханкайских партизан, только что организованный и находившийся в селе Риттиховка Черниговского р-на послал меня в г. Спасск нанести на план японские артиллерийские и пулеметные точки. С помощью своего товарища учителя Кудрявцева, с которым мы вместе учились в Спасской учительской семинарии, где он и теперь учительствует, я выполнил это задание. В ожидании ночи я вздумал пройтись по городу в котором ранее жил с 1914 по 1918 г.г. Прогуливаясь зашел в Японскую фотографию, где внутри здания на стене увидел фотографию с соответствующими надписями на японском и русском языках. На фотографии был изображен убитый мужчина богатырского сложения. Все тело его лежало на станковом пулемете системы «Максима», бывшее в то время на вооружении в русской армии. Руки свисали вниз, запрокинутая голова тоже свисала назад. Богатырская грудь была выпячена. Внизу надпись «ресске боготырь - борсевик».
Японцы страшно интересовались этим русском смелым богатырем. Живым его они взять не смогли. Взяли его мертвым. Он погиб при защите Спасска у своего пулемета. Видимо патроны у пулемета закончились и Максим сражался с японцами в рукопашной схватке.
Я тогда знал, что обязательно нужно фотографию изъять, но она была под стеклом. И теперь обвиняю себя в том, что я не мог это дело выполнить поручив т. Кудрявцеву. Он смог бы у японского фотографа за деньги заказать его отпечаток.
Прошло еще некоторое время. В августе 1921 г. я с другими девятью партизанами под командованием т. Кошелева, жителя села Черниговки, был направлен взорвать мост около Спасского цементного завода. Выполнив это задание ночью, под утро мы возвратились обратно и попали в село Алтыновку.
Наш командир сказал мне «Знаешь что Ваня. Мы зайдем переночевать к местному попу, которого очень любил «Максим Горький». Это поп хороший Такой же как твои связной, поп в Казачьем селе Комиссаровке. У него есть сарай, там мы выспимся и переднюем. Я с ним давно знаком. Всегда у него останавливаюсь.
«Кстати ты послушаешь, что он тебе расскажет по судьбу «Максима Горького». Он ведь всегда к нему заходил и обязательно после того, как задушит какого ни будь попа. Он ведь всех попов в нашем районе передушил. Оставил одного Алтыновского отца Акима в то для развода. А кого не успел задушить - разбежались сами. Сказать правду - это поп хороший. Его народ любит. Нашего брата он не продает». «А почему у этого Максима было пристрастие душить именно попов?» спросил я.
Стукая пальцем по лбу Кошелев ответил: У него было что то того! И именно на попах он помешался - был с детства очень религиозен. Жизнь представках точно так, как в евангелии написано. А на деле получилось у него не так. Ну он и ... того ... маленько. А так, во всем он был вполне нормальный. Ну да ты об этом сам узнаешь
от попа. Ты парень грамотный. Все потом опишешь. А то пройдет время и никто не будет знать, что жил такой русский богатырь Максим и умер в борьбе за Советскую власть.
Меня очень интересовала личность Максима и я с нетерпением ждал встречи с Алтыновским попом.
Подходя к дому попа т. Кошелев меня напутствует : «Ты только при встрече с попом свои фокусы на выкидывай. Называй его отцом Акимом. Не задевай его самолюбия. Он же все таки поп!
И для нас будет лучше. Чем вежливее будем, тем сытней будем». Я обещал выполнить его наказ.
Моя беседа, с попом началась. Отец Аким говорил:
«Конечно, я знал, что рано или поздно он за моей, грешной душой явится. Но куда я денусь со своей оравой. Сидел и ждал. И вот дождался.
Я сразу его узнал, хотя никогда не видел, а только слышал. «Здравствуй поп!» сказал он громогласным голосом, от которого у меня затряслись руки. Поняв в чем дело я ответил ему «Здравствуй добрый человек». «Откуда ты знаешь, что я добрый. Я совсем не добрый. Да знаешь ли ты зачем я к кебе пришел?». «Я знаю, зачем ты ко мне пришел. Я хоть тебя никогда не видел, но догадался что ты пришел за моей душей».
«Га, га, га» рассмеялся он громогласным смехом. Вот и хорошо, что сам знаешь. Давай брат выпьем, закусим, а потом я тебя прикончу». «А я тебя не боюсь, сказал я, дрожа от страха, но делая вид, что я и в самом деле его не боюсь. А я вот сразу кипятком обдам!» Эти слова вырвались у меня как-то машинально. Надо же было что-то говорит перед смертью. Я хорошо знал, что мне больше уже не жить. С этими словами я как то машинально бросился на кухню и вынес оттуда горячую воду снятую с плиты. Увидев меня с горячей водой он разразился опять громким хохотом, да так что весь дом задрожал.
«Га, га, га. Вот так поп! Я еще такого попа никогда не встречал. Обычно все попы падают на колени, плачут, просят прошенья, а ты вишь, какой храбрый! Вот так, поп! Вот так поп! Это чудо, а не поп!
Может бы и в самом деле не такой как все попы. А? Как ты думаешь об этом? Может ты человек, а не поп? А? Я по-прежнему стоял с горячей водой ни жив ни мертв и не мог больше сказать от страха ни одного слова. А он продолжал «Вот что поп! Я тебя душить не буду, будем, брат, с тобой, дружить. Я буду к тебе к гости ходить, только ты меня не продавай как Иуда Христа продал. Ладно!» - «Ладно!» ответил я. «Ну тогда давай выпьем и закусим!»
Я собрал на стол закуску, поставил водку, а в это время все думал и рассматривал: этого незнакомца. Меня прежде всего, удивило то, что он совершенно не сквернословил. «Садись товарищ! И я предложил ему стул, подумав в это время, «А не сломается ли он под ним, поместится он в нем». Передо мной стоял громадный мужчина, с русой, бородой. И удивительное дело! При таком громадном роете, с таким громким громовым голосом с такими громадными руками -глаза у него были большие, голубые и кроткие как у ангела. Что то грустное было в них, с какой то задумчивой, жалостью смотрели они на меня. Какая-то неуловимая доброта, таилась в них, была какая-то покорность в этом большом и сильном теле. Но в тоже время казалось, что в них есть что то не нормальное, а что понять не могу. Не могу отнять своих глаз от его. Не могу оторваться от них. Правда, бывает так часто смотришь одному в глаза и сразу видишь человека насквозь. По глазам видно, что человек думает. А эти его глаза не те! Понять их нельзя! И грустные и жалкие и в то же время вроде страшные. Да, да страшные! Этим глазам доверять нельзя! Помутилось у меня в голове. Сижу ни жив ни мертв и все на глаза его смотрю.
Когда он выпил то мы разговорились и я посмелее стал, когда сам выпил. Все равно умирать надо, никуда не денешься! Страшно говорить, а говорить нужно. И тут опять вырвалось слово и не то что надо было, в таком случае сказать. Взял да и брякнул, товарищ! Это ты Черниговского попа и его семью задушил? Сказал и замер. Что я наделал!
«Да, я Черниговского попа зарезал. Я всех: здесь попов порезал. И тебя вот пришел задушить, но увидел что ты человек, а не поп. Удивительно как это ты человеком оказался. Я сразу это понял, что ты человек. По глазам твоим вижу, по всему вижу. У тебя и живот и руки все как у человека». Говорит это он и глаза у него стали такие грустные, жалкие. И сам этот богатырь стал таким покорным. А я знал, что он живьем ловил и японцев и офицеров. Я понял, что с этим хорошим человеком стряслась какое-то личное несчастье. И тут опять тот же не сдержанный мои вопрос. «Голубчик! про тебя ходит плохая слава среди нашего брата, ты своими руками много душ загубил. Я думаю, что не ты это сделал. Это дьявол сделал, который вселился в твою душу. Скажи голубчик, мне, как на исповеди, что с тобой случилось? Кто тебя обидел? Что толкнуло тебя на это?» Он внимательно слушает меня, глаза стали еще печальнее, а голос тихий, тихий, как будто из глубокого подземелья. «Если хочешь я тебе все расскажу. Дело было так: «Сызмальства мои родители меня приучили почитать бога и паству его на земле - то есть Вас, значит, попов. Я считал, что попы самые честные люди на земле. Это на-
стоящие пастыри. Они есть святая правда на нашей грешной, земле. Я детства веровал в бога, в его правду. Всегда ходил в церковь. Не пропускал ни одного богослужения. Читал церковные книги. В них я ничего не видел для себя плохого. Там сказано: не убий, не прелюби, сотвори, не укради, почитай родителей. Я так и жил по справедливости. Никого не обижал даже птичку или там кошку, всякую козявку жалел. И меня никто не обижал. На заводе я работал честно.
Но видел, что правды у хозяина нашего завода нет. Попы говорят одно, а сами делают совсем другое. А тут война, потом революция. Ленина слово услышал. Ну и за правду, за святую правду стал говорить. И за эту правду меня назвали большевиком Причем же я если у Ленина правда больше. И посадили меня в эшелон смерти. Слышал ты что такое эталон смерти? Не сдыхал, значит? Где же тебе это слыхать. Вот ежели бы тебя в этот эшелон посадили, так ты бы сам рясу свою скинул и тоже попов душил бы ...
Посадили нас в этот эталон смерти многих таких как я. Ну что я. Я нуль был против других. Те знали за что их взяли, а меня за что? Ни за что. Ну взяли, взяли. А мучить! Мучить то нас было зачем? Понимаешь поп! Посадили нас в теплушки «Максима Горького», двери задвинули на замок и пломбу на них повесили. Есть не дают, пить не дают! Ни тебе крошки хлеба, ни тебе наперсточка воды. Ну сам знаешь! Человек хоть и не ест, а нужду справлять надо. Тут тебе в этом вагоне и по ветру ходишь.
«А что же Вы кушали, если двери в теплушках были на замке?» спросил я.
«Что мы кушали. Ничего мы не кушали. Нам ничего не давали. Я же тебе говорю: ни хлеба ни воды. Везли нас известно на Максимке тихо. Подолгу стояли на станциях. Люди узнавали про нас, что нас не к кормят, как святых мучеников. Куда до нас тем святым, что в книжках про них попами написано. О тех святых я читал и не про одного, а про многих. Что то были за святые? Те сами себя мучили. А за что, скажешь, они себя мучили? За самолюбие, за свою славу. Хотели вечной, славы через это получить. В чем их мука быка? В том, что их замуровывали в келье и в щель им подавали по корочке хлеба и кружку воды. А нам ничего не давали. Мы были мученики не рада своей славы. Наоборот нас мучили. А ты, поп, скажи за что над нами так издевались? Скажи? Разве в святом евангелие сказано чтобы людей так мучили? Там сказано ударят тебя в левое ухо подставь правое. Ее имей злобы на ближнего своего. И так: про нас узнавали простые люди и приносили нам еду. Передавали в окошечко в вагоне. Но передать то нельзя было! Если часовые замечали, то в них стреляли. Передавали больше еду добросердечные женщины. А сколько их перестреляли часовые из охраны. Это собаки ехали с нами же во главе с офицером. За каждого из нас они отвечали перед своим начальством. Вернее, не за нас отвечали они, а за пломбу в вагоне. За нас они не отвечали нисколько. В вагоне мы от голода, пухли, стали некоторые умирать, а труп выбросить нельзя - некуда. Двери на пломбе. Тут же они и гнили. Мы стали бастовать. В нас стали стрелять. Стреляли в нас пряно через стенки вагона. Кого убивали, кого
ранили легко, кого тяжело. Кто стонал, кто плакал, кто проклинал; себя, свою жизнь. Проклинали день в который родились. Проклинали свое мать в бреду, что родила его на такие нечеловеческие муки.
Поп! Ты подумай только! Ты представь себе поп, творилось что в вагоне. Тут трупы умерших от голода, тут валялись трупы расстрелянных через стенку вагона, а тут хрипят и отдают богу душу тяжело раненные. А живые еле двигаются. Они пьют свою мочу от жажды. Духота, вонь! Поп, ты можешь себе представить эту муку людей! Разве эти наши муки можно сравнить с теми муками святых отцов, о которых написано в ваших священных книгах про житье святых. Над нами издевались белые! Но белые и есть белые! А попы? За кого попы? За эту правду, что в святых книгах написано!
Он задумался: еще больше, слезы медленно текли по щекам, Я молчал, я боялся встревожить его мысли. Потом он продолжал. «Ехали мы долго. Из 63 человек в вагоне живых осталось 17. Довезли нас до Читы. День был ясный, ясный! Мы все столпились у нар ближе к окошечку и смотрели на свет через решетку. Мы ловили глазами каждый божий луч. Мы рады были видеть тех, кто ухитрялся нам подать кусочек хлеба или кружку воды. Да разве при такой строгости смогли бы прокормить целей эшелон одни бабы. Спасибо большевикам они знали наперед, куда и когда придет наш «Максимка». Они через железнодорожников ухитрялись нас подкармливать. Вот этим и жили.
Так вот мы смотрим в окошечко и вдруг видим идет по перрону поп. Жирный, такой, осанистый. Брюхо толстое, борода широкая, роскошная. Ряса черная. Идет он с двумя офицерами тихо, важно. На брюхе его висит на серебряной цепочке большой крест с распятием христовым. Перебирает он пальцами крест и от этого он еще больше блестит на ярком солнце. На кресте распятие Христа пострадавшего за грехи людей. В нем вся правда. Поп носит крест не под рубашкой, где я носил его, как простой рабочий христианин. А он нес его на своем гладком пузе, чтобы все видели, что он ежечасно каждую секунду помнит о боге, о правде, о царствии небесном, где нет печали, одна блаженная жизнь до бесконечности. Я ждал когда подойдет поп к нашему вагону. Это ожидание целая вечность. Я твердо верил, что как только этот поп узнает о наших нечеловеческих святых муках, то сразу нас освободит от этих мучений. Господь бог не позволит напрасно терпеть невинным людям такие мучения. Вот он подойдет я к нему обращусь. И все разрешится. Но поп шел медленно. Он шел гораздо дольше, чем нас везли с Урала до Читы. Наконец, он подошел. «Отец! Отец закричал я. Прошу подойти к нам. Святой отец освободите нас». Отец услышал, остановился и что же ты думаешь сказал этот отец святой. «И зачем вы эту сволочь везете! Давно надо перестрелять эту нечисть, антихристову». Я не помню что со мной стадо после этих слов. Товарищи говорили, что я бредил. Он опять замолчал. Глава стали невидящие и страшные. Тут же я догадался почему. Затем он продолжал. Ну, одним словом; я теперь так ненавижу попов, как раньше любил и уважал. Теперь я хорошо знаю где правда. Правда у тех кто нас освободил из вагонов смерти. Осталось,
правда, нас мало. Помню только что со мной был молодой парень в вагоне, Гаврюша Демин. Где он теперь не знаю. Так вот какие мои дела отец Аким! Попы только болтали про правду на земле! Они сулили нам счастье и блаженство за гробом на том свете. А на этом свете они с теми, кто правды никогда не любил и теперь не любит ... Ну что ты на это скажешь? Можно попов за это уважать? Я их перестал уважать. Я их уничтожаю. Ну, ты другое дело. С тобой будем дружить, только ты сукин сын меня не продавай. Хорошо! Попам нельзя верить. Но тебе поверю. Дай мне переночевать. Да ты меня всегда принимай, я тебя не трону. Мне брат, тоже уголок нужен. За мной, ведь охотятся и белые и японцы, как за медведем».
С тех пор незаметно пробежало уже 36 лет. Мой друг Кошевой был убит в том же году своим двоюродным братом офицером. Многих партизан уже нет в живых. А я до сих пор не выполнил свое обещание.
Я не писатель, может быть только потому, и не исполнил свей долг перед теми кто погиб за установление Советской власти на Дальнем Востоке.
А теперь к сорокалетию Советской власти, как умею так воздаю свой, обещанный долг и этими строками освещаю дни боевой славы известных и неизвестных, погибших, умерших и еще и ныне живущих дальневосточных партизан, таких же храбрых, как и душевно больной мученик партизан Максим.
Бывший организатор и начальник Связи и разведки при штабе партизан Приханкайского района Приморского края Иван Ганенко